Новогоднее настроение, или золотой шар

Все сволочи! Примерно такое настроение было у Вовки Макарова, когда он поднялся с одинокой постели тридцать первого декабря. Хотелось спать, но нужно было готовиться к празднику. Петр Первый тоже хорош! Устроил праздник в самое темное время года, когда лучше всего спать в берлоге, накрывшись лапой до весны. Вот бы праздновать Новый Год в мае, когда… Да что там говорить! А скоро повылезут господа бомбардиры со своим годовым запасом петард и прочих подрывных средств. У, с-суки!

А дома на полу мусор, и в холодильнике хоть шаром покати. Ну, и ладно! Только чай и хлеб с маслом… будет диетический Новый Год, год собаки! Только душа просила (тихо-тихо) праздника и елочки, хотя бы веточки. И Вовка решился на разбой!

Он вооружился ножницами по металлу и вышел во двор, где эта елочка и росла. «Срубил он нашу елочку под самый корешок!». Ну, рубить общественную елочку – это не наше, а вот умыкнуть, стибрить, слямзить и сбондить веточку – в самый раз! Макаров срезал самую большую ветку, а под ней на снегу лежала елочная игрушка – стеклянный золотой шар! Вовка бережно обтер его перчатками и сунул в карман. Потом, помахивая веточкой, мол, сама отвалилась, вернулся в квартиру. Квест по захвату артефакта выполнен, ура, товарищи!

Макаров поставил ветку в бутылку из-под кефира, добавил еще воды, и в комнате сразу запахло хвоей. Запах праздника! Приладить шар сразу не удалось, ветка сгибалась под его тяжестью и грозила опрокинуться вместе с бутылкой. Пришлось повесить его посередине.

Вовка отошел на шаг и залюбовался содеянным. Вот и славно, вот и хорошо! Еще бы музычку, и чаю… Что-нибудь зимнее.

Была у Макарова кассета, выпрошенная у институтского приятеля Женьки Ритуса с песнями Олега Митяева, записанными в каком-то круизе по Волге. Да где же она? А, вот! Старый «Шарп» еще работал, Вовка сунул кассетку в приемник и включил аппарат. И сразу услышал любимое:

— Домик на юге Германии. Сон, обывательский бред. Если б я знал все заранее, я не поверил бы, нет….

Макаров и сам когда-то писал стихи, написал два довольно приличных стихотворения и пару сотен так себе, любил Пастернака и Ахматову и много еще кого, но так писать, как Митяев…. Никогда! И музыку сочинять не мог, и на гитаре играть тоже. В общем, до Митяева как до Марса пешком. Мда…

И еще:

— В окна струится безликая синь с не проснувшихся Альп, ходики в сумраке тикают…

— Хорошо! – сказал кто-то. – Душевно! Ну-ка, еще раз!

Магнитола щелкнула и начала перематывать кассету обратно, а Вовка скукожился в точку, прижал уши и испугался. Голоса… не надо принимать «Сонные травы» от «Ебалар». Снова Митяев запел о домике на юге Германии, и снова голос сказал: «Душевно!». Макарову захотелось сделаться плоским и забиться в пыль под диван. А голос опять сказал, на этот раз адресно:

— Не ссы, Вован. Смотри вперед!

— В-вперед куда?

— На окно смотри, чудак-человек!

— С-смотрю…

— И что видишь?

— Бутылку.

— Ну, мужики, вы только бутылки и видите! Еще что?

— Еловую ветку.

— Уже лучше! А еще?

— Шар…

— Правильно, Вовик! Теперь внимательно смотри на шар, раз, два, три!

Шар замерцал, переливаясь цветом от красного до синего, и в голове Макарова что-то изменилось.

— Ты, ты…

— Вспоминай давай, тормоз!

— Ты – Джина!

— Ну, слава Завулону, вспомнил!

— Да…

— Ты зачем в шар залезла?

— Не залезла, а посадили! Помнишь Трибунал Инквизиции и приговоры: тебя лишить Дара совсем, а меня, как не оправдавшую доверия, навечно изолировать в шаре. Хвала Завулону, что он добился замены пожизненной изоляции на двадцатипятилетнюю. Значит так, бывший темный инкуб низшего уровня, сегодня, ровно в двадцать четыре ноль-ноль, истекает срок моей изоляции. Надеюсь, ты меня еще любишь?

— Да, да! – закричал Вовка. – Я тебя люблю, люблю всю, от розовых пяток до пробора на темени. Но как я доживу до боя курантов?

— Доживешь! – уверенно заявила Джина-в-шаре. – Я с тобой разговаривать буду. А сейчас дуй в магазин. Купишь все по списку. Гулять будем!

Из шара узкой лентой выпал список покупок, а за ним – десять красных пятитысячных купюр. Макаров подхватил ленту, сунул в карман куртки две бумажки, а остальные спрятал в книгу о Дозорах. При приличных деньгах ходить по магазинам куда интересней, чем при малых толиках оных, и вскоре он вернулся с двумя полиэтиленовыми сумками, одной из «Данко», другой из «Расстегая».

— Ф-фу, Джина, еле допер. Ты тут?

— Да тут я, тут, – ответила жительница шара. – Ты иди на кухню, все режь и вари, а красоту уже наведем вместе после двенадцати. О, кей?

— Йес, мэм, будет исполнено, мэм, рад стараться, мэм! – заорал Вовка и потащил сумки на кухню. Затем он принес и поставил на кухонный подоконник бутылку с еловой веткой, чтобы разговаривать с Джиной. Шарик с волшебницей помаргивал, когда Джина отвечала Макарову. Пока он чистил, резал и варил, она рассказывала, но начала она вот с чего:

— Ты помнишь Иномирье?

— Нет. Я и тебя-то еле вспомнил.

— Знатно тебе Инквизиторы тебе память потерли. Но сначала отсюда выберусь.

— А там как? Узилище?

— Там я была сама себе хозяйка. Устроила себе маленький мирок, уютный, теплый, с домиком, двориком, речкой. Солнышко всходило и заходило, ночью луна, звезды. Только одиноко там, и никак козявки разные, букашки-комарики не получались, в общем, безжизненно, дистиллированно. Стала я тосковать, вероятно, в этом и состояло наказание – в неизбывной тоске по земному миру. И еще. Я там очень хотела мужчину. Хоть какого-нибудь, самого завалящего…

— А ты бы, так, ручками, а?

— Мастурбация? Вещь хорошая, только никакая дрочка не заменит горячий упругий член, который неумолимо входит в тебя, и ты им безраздельно обладаешь! Впрочем, ты это вряд ли поймешь…

— Ну, почему же. Я таким членом давно обладаю. Хотя, конечно, никакая дрочка не заменит горячей влажной женщины. В этом ты права!

— Я всегда права.

Он работал руками, стучал ножом по доске, на плите что-то варилось, кипело, а Джина все спрашивала: «Сколько времени?». И тогда Макаров смотрел на часы и говорил…

Ближе к одиннадцати Джина приказала ему надеть смокинг. Макаров для вида поскрипел дверцей платяного шкафа, пошуршал одеждой, и не оделся, а, наоборот, разделся. Критически осмотрел себя в зеркале, и остался недоволен. Только детородные органы внушали оптимизм, а все остальное – сплошное разочарование! М-да, старость не радость!

По телевизору показывали современный «голубой» «Огонек». Когда-то он был действительно голубым из-за черно-белых экранов, а теперь по цветному экрану метались какие-то оскаленные в улыбках волосатые рожи, многие из которых действительно принадлежали «голубым».

Наконец, за десять минут до боя курантов пугающие лица исчезли, и на экран выбрался президент. Седой, опухший, красномордый. Когда-то граждан СССР никто не поздравлял, потому что и праздника-то не было: ни Нового Года, ни Рождества. Потом с возрождением вожди стали поздравлять: по радио и в газетах, а с появлением телевидения и с маленьких экранов. Макаров целый день не включал телевизор, и сейчас бы не надо, но Джина из шара попросила. Потом президент перестал говорить ртом, и на экране появилось изображение циферблата часов на Спасской башне. Соседи наверху завозились, и Макаров торопливо взял бокал с шампанским, а другой рукой включил звук. «Бам-бам-бам!», – донеслось из телевизора, и шар стал расти! Он сначала дорос до размеров стола с закусками, потом заполнил комнату, которая оказалась внутри шара вместе с обстановкой и Вовкой, и беззвучно лопнул золотыми искрами. И тут появилась Джина! По-прежнему высокая, стройная и соблазнительная, потому что была совсем без одежды.

— Я думала, ты во фраке! – сказала Джина, взяла бокал и пригубила игристого.

— А я думал, ты в вечернем платье! – парировал Макаров.

Джина изменила дежурную прическу. Вместо хвоста с челкой она зачесала отросшие темные волнистые волосы назад и собрала их в гривку, заколов зеленой веточкой. «Привет из лета!», – сказала Джина и прикоснулась губами к Вовкиным губам. От нее пахло тополиными листьями и немного шампанским…

А в остальном она была все той же. Порывистой и дерзкой, грубой и нежной, улыбчивой и задумчивой. Разве чуть-чуть располнела, и поперек талии пролегла складка. Макаров провел пальцем по бедру Джины, сидевшей у него на коленях: «Значит, скучала, говоришь?».

— Да.

— По мужчине?

— Ага.

— По какому?

— Ну, так, вообще. По абстрактному.

— Это, у которого оба глаза на одной стороне лица, а ухо вообще на спине?

Он говорил, а его палец скользил по гладкой коже, поднимаясь все выше к деликатному кустику.

— Вовик, ты опять хочешь?

Джина прикрыла холмик Венеры растопыренными пальцами.

— Увы, девочка, второй раз у меня получится только завтра. Старрррр!

— Ну, это сущий пустяк. Завулон придумал мне компенсацию после отсидки. Я теперь ведьма третьего уровня силы, и поднять твое мужское естество, «как знамя коммунизма на недосягаемую высоту», мне раз плюнуть. А хочешь, поменяю геометрию?

— В смысле?

— В смысле до колен или ниже. Только скажи.

— А тебе как? Мне-то это хозяйство нужно только на поссать. Это же все твое!

Джина задумалась.

— Ну, я бы член немного увеличила. И яйца чуть-чуть. Попробуем?

Макаров нерешительно кивнул. Джина взяла в руку член и что-то прошептала. Член дернулся, немного потолстел и вытянулся сантиметров на пять.

— Это заклинание я назвала «Виагра». А другое – «Яичница».

— Ты не очень-то старайся! – попросил Макаров. – А то придется брюки менять из-за елды.

— Я подарю тебе брюки, – пообещала ведьма. – Новый Год же! А ты мне что подаришь?

— А вот что!

Вовка толкнул ее на спину и победно улегся на крепкие бедра…

— Хорошо, что ты не девственница, – немного позже сказал Макаров, смахивая пот со лба. – Было бы немного больно.

— А хочешь, расскажу, как я потеряла эту самую девственность? – снова закуривая тонкую сигарету, спросила Джина.

— С Завулоном? Он любит невинных девушек.

Джина пропустила замечание мимо ушей, повернулась набок и приподнялась на локте.

— Слушай. Давно это было, так, примерно, лет сто шестьдесят назад. В нашу деревню приехал барский бурмистр Егор и собрал сход. Матушка уже знала, что это значит, собрала мне узелок и услала на болота к дальней родственнице Арине. Барин наш Дементьев Василий Львович был чрезвычайно охоч до молоденьких девушек и регулярно обновлял их в составе дворни. Моя матушка забеременела от его отца, мыкалась с ребенком на руках, носила меня в поле, на скотный двор и не хотела для меня такой же участи. Поэтому я задворками побежала к реке, перешла узкий мостик и оказалась на другом берегу. Там начинались обширные торфяные болота. А посередине топей – остров, где стояла избушка Арины.

Удивительное место – этот остров. Кругом пожухлые деревья, осока, плавающие торфяные острова, а этот зеленый, весь в траве и цветах, и никаких комаров. Вот только увидеть его с берега могли немногие, я могла, мама могла, посторонние праздношатающиеся – нет. А тайную тропу – вообще никто. Нужно было выломать или найти посох, и им тыкать в воду, чтобы найти узкую гать. И примерно с половины пути открывался остров и на нем избушка. Тетка Арина обычно сидела на порожке и читала толстую книгу в кожаном переплете, время от времени поднимая голову. Она выглядела много моложе моей мамы, словно они были не погодки, а мать с дочерью.

Джина докурила сигарету почти до фильтра, от нее прикурила вторую и жадно затянулась.

— Тетке Арине не нужны были птицы-разведчики, глазами которых некоторые ведьмы видят на расстоянии. Ей достаточно было посмотреть мне в глаза. Так и в этот раз. Она захлопнула книгу и сказала:

— Вижу беду!

И легко, словно девочка встала.

— Вас это не коснется, а остальным придется худо. К ночи. А ты проходи, ешь, пей. Только зелья не трогай. Полки не заговорены.

Я была у тетки в гостях пару раз, и всегда в ее уютном домике что-то варилось, кипело, булькало, а плита холодная, и в печке нет дров. И светло в избушке было даже вечером. Но стоило ей лечь, как в избушке тоже наступала темнота, и наваливалась оглушительная тишина, словно уши залили воском.

Вечером Арина несколько раз выходила на крыльцо и возвращалась недовольная. Мне она рассказала только утром. Я так крепко спала, что не слышала отдаленного грома и не видела зарева. Это стреляли пушки. Мужики взбунтовались и не желали отдавать своих дочерей в сенные девки на поругание. И тогда из губернского города прибыла команда усмирителей, которая обстреляла деревню картечью и бомбами, словно это был вражеский лагерь. Оставшихся в живых жителей Дементьевки перепороли, не разбирая ни пола, ни возраста. А матушка убереглась от позора и боли, укрывшись в овраге на опушке леса.

Я стала безвыходно жить у Арины, а она обучала меня разным премудростям колдовского искусства: как варить зелья, как создавать обереги, как наводить, да-да, порчу. Ведь она была темной колдуньей. И еще она сводила меня в Сумрак. Помню только все серое, и холодный, пронизывающий до костей ветер. А мы были по ведьминской традиции обнажены! Мы были там секунды две, не больше, Арина держала меня за руку, и мы тут же вернулись в земной мир. А ты помнишь, как мы были в Иномирье?

— Ничего не помню. Если расскажешь вкратце, может, вспомню,. .. а что потом было? С Ариной и с тобой?

— На болоте?

— Да, там.

— Там чем дальше, тем веселее. А веселее потому, что в шестьдесят первом году у помещиков отобрали право распоряжаться судьбами, а по существу, и жизнями крестьян. Но в руках дворян осталось главное орудие принуждения – земля, и бесчинства барина продолжились. И тогда мы с Ариной придумали интересный ход…

Рано утром я пошла в усадьбу Василия Львовича Дементьева. Я даже не стала использовать Аринины заклинания, к примеру, «Кисею», чтобы прикинуться красавицей. На моей стороне была свежесть молодости и напористость. Я взошла на крыльцо и потребовала от сенных девок, половина из которых была брюхатых, проводить меня к их милости. Но проводил меня к барину Трифон, его наперсник, седой, но кряжистый мужчина с окладистой бородой. Он меня заголил, деловито, как скотину при покупке, ощупал груди, зад, перед, сладострастно похрюкивая, начал подталкивать на ларь в сенях, но я сказала громко: «Я к его милости пришла!», и Трифон оробел, отстал. Я вошла в залу.

Барин сидел в высоких креслах, в красивом шлафроке, в малиновой феске и курил очень длинную трубку. Он вынул мундштук из красных, пухлых, как у женщины, губ и спросил только одно:

— Девица?

Я кивнула, и, потупившись, как деревенская скромница, ответила: «Да, Ваша милость, девица!».

— Очень хорошо! – сказал барин. – Подойди-ка!

Я робко, мелким шагом, подошла. Он уже ощупывал меня взглядом, а когда приказал заголиться, лапая меня, как Трифон, спросил еще:

— Ссышься?

— Что, Ваша милость?

— При ебле ссышься?

— Откуда же я знаю, – смиренно ответила я. – Ежели я девица. А так не ссусь, не имею такой привычки, Ваша милость!

— Ладно. Ну-ка, покувыркайся.

Я толком не поняла, что ему было нужно, но принялась кататься по дощатому полу и задирать ноги. Он сидел, ухмылялся, потом сказал:

— Ничего, гибкая, как лоза! Только худа больно! Ешь плохо?

— хорошо ем, Ваша милость, – ответила я с поклоном. – Только не в кобылу корм.

Барин хлопнул в ладоши.

— Малашка, Наташка, пристройте девку до ночи, а как стемнеет, пришлите в опочивальню.

Выскочили две девицы, обе грудастые, в красных сарафанах на голое тело. Одна сгребла с пола мою одежонку, другая взяла за руку, повела, но на пороге залы Василий Львович крикнул:

— А звать-то тебя как?

Я обернулась:

— Аксютка, Ваша милость!

— Девки, помойте Аксютку, от нее тиной пахнет!

Тем временем Арина заняла позицию на холме. Оттуда она уже наблюдала за происходящим, и оттуда же с березы должна была осуществить карающее воздействие. А сенные девки притащили корыто и ушат с водой, поставили меня в воду со щелоком и стали оглаживать мочалом. И так меня распалили, что соски и междуножие загорелись огнем. Затем тщательно вытерли и отвели в барскую опочивальню. А барин меня там уже ожидал.

Знала я, что у него член длинный, но не думала, что такой толстый. Теперь я поняла, почему некоторые юные девушки гибли в его руках. Их влагалища просто не успевали растянуться и рвались. О гименах я уже не говорю. Поэтому я решила действовать на опережение.

— Ваша милость, я все сделаю сама! – сказала я и толкнула Василия Львовича в жирную грудь.

Он охотно принял условия игры и опрокинулся на спину, выставив в воздух гигантский член, а я уселась на его бедра.

— Я Вам сделаю massage! – сказала я и, прежде чем он удивился моему знанию французского языку, ухватилась за его член двумя руками, словно за ствол молодого деревца.

Я старалась, как могла, несколько раз доводила барина почти до конца, но едва он начинал тяжело дышать, переключалась на мошонку, катая шары или тянула его за соски, а потом снова начинала массировать член.

Так продолжалось час, полтора, не помню, и барин не выдержал, со стоном выпустив в низкий потолок опочивальни толстую струю горячей спермы.

— Ну, вот и все! – сказала я Василию Львовичу. – Больше ты не сможешь мучить невинных девушек. Мы забираем твою силу!

И в тот же момент Арина с холма ударила его заклинанием. И член барина опал навсегда!

Арина тут же «вытащила» меня из опочивальни, и мы оказались на острове среди болота.

— Ты говорила, что лишилась девственности, – прервал ее Макаров. – Я думал, это сделал барин.

— Это случилось чуть позже, когда Арина привела нам заблудившегося охотника. Она и раньше так делала, приводя на остров заплутавших грибников и ягодников или пастухов, заставляла их онанировать и забирала их сперму для зелий. А этот был слишком хорош со своим небольшим, но очень красивым прямым членом. Мы его раздели и привязали к лавке, и Арина сказала с усмешкой: «Ну, что же пробуй!». И я села на его член. Мы, ведьмы, любим верховодить.

Сначала я не позволяла себе опускаться до конца и двигалась только входом по его головке, и это уже было наслаждением, потому что мы с Ариной только ласкали друг друга по-женски, раздражая губки и клиторы. Я бы так и кончила, не решившись на полноценный коитус, если бы не Арина. Ведьма подошла сзади и надавила мне на плечи. И его член вошел в меня целиком, мгновенно растянув влагалище!

Признаться, я ожидала большего. Какого-то яркого, ошеломляющего оргазма, а тут почти ничего. Только когда ощущала входом его волоски и когда слезала с него, вынимая из себя его обмякший член. Я была разочарована! И только со временем поняла, что самое приятное в жизни женщины – это момент, когда член бьется внутри, наполняя жадное влагалище спермой, и оно в ответ отдает ему свою слизь. Хочешь, чтобы я отдала тебе свою слизь?

— Хочу, Джиночка, ох, хочу!

Джина всего двумя движениями восстановила Вовкину твердость и довела его до предоргазменного состояния, когда вот-вот, и… Но это «вот-вот» все длилось, длилось, и не кончилось, пока она не сказала:

— Ну, все, хватит, устала!

И Вовкин член забился в ее норке…

Хорошо, что Макаров купил две бутылки шампанского. Джина накопировала еще пять. Как оказалось, копировать закрытые бутылки ей было проще, чем откупоренные. Они сидели у окна, пили вкусную пузырящуюся жидкость, и не маленькими глоточками, а большими, и газ все время ударял Вовке в нос, он блаженно щурился, а Джина смеялась, показывая мелкие белые зубки.

А потом она подошла к рассветному окну. «Надо впустить в дом новый день», – сказала Джина, раздвигая шторы. Утро было светлым, с неба падали редкие снежинки, и она сказала:

— Смотри-ка, первый снег Нового года!

Вовка тоже подошел посмотреть, как падает снег, и вошел в Джину сзади…

Затем она, принарядившись в невесть откуда взявшееся платье цвета зимнего рассвета, исчезла на полдня в темном портале, а когда появилась, Макаров еще спал, накрывшись с головой одеялом. Ему приснилась Джина в шарике. Он висел на елке, а она изнутри махала руками и строила ему рожи. Но настоящая ведьма не дала ему досмотреть сон до конца. Она застрясла Вовку, разбудила и сказала:

— Вставай лежебока, у меня для тебя хорошие вести!

Продолжение следует

Ну как, понравилось?

Нажми на сердце, чтобы оценить!

Средняя оценка 0 / 5. Количество оценок: 0

Оценок пока нет. Поставь оценку первым.

Дружище, почему такая низкая оценка?

Позволь нам стать лучше!

Расскажи, что надо улучшить?

Добавить комментарий

Ваш адрес электронной почты не будет опубликован.

Избражение из порно квеста Первая команда, virtual passionТы же понимаешь, что реклама помогает нашему сайту. Отключи блокировщик

Ну как, понравилось?

Нажми на сердце, чтобы оценить!

Средняя оценка 0 / 5. Количество оценок: 0

Оценок пока нет. Поставь оценку первым.

Дружище, почему такая низкая оценка?

Позволь нам стать лучше!

Расскажи, что надо улучшить?